Поздно съесть пончик в кленовом сиропе, поздно запить его крепким кофе, слышишь, как тихо кто-то там бродит - поживее давай, поживей!
Мне голова говорит, что против, болит от ветра то фас, то профиль, только бы стихло, мурашки по коже - пожалей ты меня, пожалей.
Не засыпать по ночам в Европе, и иногда встречаться в природе - это не выход, боюсь не поможет - не болей дружок, пей божоле!

Многие мои знакомые выбирают детей, но некоторые выбирают собак. Собаки никогда тебя так не обидят, как дети. Не бросят в трудную минуту. Уход почти тот же, гулять нужно и с теми и с другими. Только дети вырастают, и уходят. А собаки с каждым годом становятся все ближе и ближе к тебе, и не важно, что с ними нельзя поговорить - многие прекрасно обходятся без собеседника, важно, что собака всегда выслушает.

Наверняка у многих есть волшебные заповедные места - те реки, в которые не войти дважды, даже если очень захотеть. Например у нас в одном книжном магазине был обмен книг. То есть, если ты владеешь сокровищем, но хочешь обладать другим сокровищем, можно обменяться. Так как был дефицит всякой информации, это был единственный выход завладеть той или иной мечтой. Я бредила этим магазином, мне во сне снилось, как меняю дурацкую старую книжку на в очень приличном состоянии скажем, "Пиноккио", или "Волшебник из страны Оз". Или Астрид Линдгрен, или да мало ли что! До сих пор не могу понять, какими критериями руководствовались "продавцы", а по сути менялы этого отдела, но какой соблазн попасть на простака с волшебной книгой! Второе такое место было уже в студенчестве - в театральной библиотеке отдел по прослушиванию пластинок. Туда нужно было записываться чуть ли не за месяц - огромная очередь. Но если нам нужно было прослушать к примеру - Вагнера, на кассетах этих записей просто не было, единственный выход в отсутствие друзей меломанов - это там. Ковровая дорожка, полированные звуконепроницаемые двери со стеклом и номерами - как в переговорной, ждешь, пока тебе принесут из архива пластинки. Дальше человек в белых перчатках, как фокусник вынимает черный блестящий диск, встряхивает его, и нанизав, опускает иглу и уходит. Дальше ты слушаешь, до конца стороны и нажимаешь кнопку - человек приходит и переворачивает пластинку. Однажды мы с подругой сидели часа два слушали "Летучего Голландца", и случайно посмотрели напротив - там были такие же кабинки - парень ходил и дирижировал, девушка пела в полный голос, мы наблюдали за ними, полный дурдом. Еще из самого маленького - летний кинотеатр во дворе, куда по воскресеньям привозили фильмы, но вначале всегда показывали журнал и пару мультфильмов. Большой из фанерных щитов экран на металлических лесах, и ряды таких же металлических с деревянными сидениями скамеек. Весь двор, и из других дворов все приходили смотреть. Семечки, разговоры, предвкушение в ожидании. Лица людей в темноте подсвеченные от экрана. Там же - палисадник, который мы подметали за три ириски, и где могли безбоязненно играть. Еще тот антикварный в Праге, где мне за 100 евро предлагали фотографии Лени Рифеншталь. Мне показалось очень дорого. И то место, и то время, и то состояние уже никогда не вернуть.

Старый ржавый немой человек-раскладушка, у него не душа, а душка, у него на макушке ушки, за щекой карамелька, в кармане сушки. Он ночует в переходе метро у бабу́шки, которая делает ему из пальто подушку, носит блестяшку на шапке, а за поясом Пушкина, может целый том процитировать вслух. Он давно прогнил, и скрипит под утро, когда кот Даниил, не менее мудрый, чем тот, который ходил по цепи, возвращается часикам где-то к пяти, к метро открытию, и они идут по своей дороге, и где-то в Бутово, их заворачивает, засыпает, укутывает снежной пудрою, и смотри - в тот момент как поет петух, он уже летит...